ENG
         
hpsy.ru/

../../Редукционисты и Романтики (человеческая психология в предстоянии тайне)

Сознание - предстояние неопределенности, тайне. Неясное влечет, манит, и это мы называем интересом или любопытством; мы так или иначе осваиваем его, и называем это познанием. Здесь я сравниваю два противоположных способа познавать как два человеческих типа.

«Редукционизм» «Романтизм»
Потребность познания (или интерес): ненависть к непонятному. Потребность познания (или интерес): страсть к необычному, неизведанному, таинственному. Скорее, любовь к непонятному…
…Именно ненависть, - ибо непонятное - сложности и тем паче тайны - суть неопределенности, которые для человека мучительны. С загадочным невозможно смириться, его, как брошенное оскорбление, надо либо презирать, либо принимать как вызов и тогда уж биться без ничьей… Естественно, что попытки особого рода людей табуировать тайну, создавать «святое», возмущают безмерно. …Именно любовь, и даже восторг или культ. Да, жизнь состоит из неопределенностей, выход из которых - всегда в удручающую обыденность, - так не мудрее ли оставить непонятное непонятным - таинственным? Зачем нужно, «чтобы звезды становились хоть чуточку ниже»?.. Таинственное рядом со священным и любые разгадки его жалки - достаточно счастья при нем присутствовать, «сдаться» ему, чтобы быть ему причастным.
…Экономия мышления. Явления донимают сложностью, но поиски их сущности, как бы трудны порой ни были, должны окупить усилия, ведь сущность - это для редукциониста (по Юнгу) некое «не что иное как…», или, точнее - некое «всего лишь…». Сложное на простое делится без остатка. …Экономия мышления. Жизнь сложна и лишь зануды-резонеры силятся рассортировать все в ней по полочкам, тогда как и легче и приятней предположить, что сущности непостижимы, за пределами нашего плоского и скучного понимания. Так предоставим явлениям право отражать волшебный свет тайны, из которой они, по видимости, возникают…
…«Понять» (не по-редукционистски, а по-настоящему) - это «разобрать и собрать», анализ и синтез: определить знакомые составляющие удивившего явления, а затем способ и необходимость их связи в нем; причем сущность, смысл - скорее связь. Понимание - «редукционизм конструктивный». Но редукционизму «простому», деструктивному, достаточно одного «разобрать»; сущность для него именно в составляющих или сводится к какой-нибудь элементарной аналогии, «специфика уровней» должна быть не раскрыта, а развенчана. Так, биология - это физика и химия живого; но редукционист скажет, что жизнь - это физика и химия… Гармония - пустое («Шепот, робкое дыханье» Фета читай задом наперед и ничего не изменится)… «Понять» стремится анализ, который - как любит говорить романтик - «расчленяет» (звучит зловеще, и неспроста); ум аналитика - «холодный», это «скальпель» или «хирургический нож», а его акции - воистину «операции», проникновение в живой организм явления, чуть не вивисекция. Может, в науке так и надо, и медикам не обойтись без анатомичек, но живое вне «специфики уровня» есть мертвое - это ведь не «белковые тела», не физика, химия и даже не биология, а свободное творчество, таинственный синтез. Так и все ценное, «живое для души», несовместимо с пониманием; «понимаю язык человечий; не понимал бы его - был бы великим поэтом» (Л. Стафф). Тут можно вспомнить о познании особом - эстетическом, - но (об этом дальше) с ним у романтика свои счеты.
Итак, понять - значит избавиться от неопределенности, которое приносит с собою всякое новое. Убить непонятное. «Бритвой Оккама» редукционист пользуется, как гильотиной: не только не творит лишних сущностей, но и явно уменьшает их. Все, что не умещается во «всего лишь» - выдумки романтиков или, как их еще называют, идеалистов («всего лишь» дураков или обманщиков). Без устали осведомляться, «бороться и искать», быть открытым новому и неопределенному - вот что такое познавать. «Пока я дышать умею - я буду идти вперед…» А жалкое «понимать» разумников - ковыряться в пройденном - значит только высушивать тайну, квинтэссенцию жизни. Нужно ли, чтобы все на свете становилось знакомым и понятным, то бишь - банальным? Нет, тайну следует беречь, а то и… творить. На то - искусство.
Искусство? Оно может и обязано быть общественно полезным; может оно и развлекать (тоже дело нужное); может передать на холсте пейзаж, полезный тем, что хоть отчасти заменит нам настоящий (по Чернышевскому, при доступности реальных скал и вод картина с их изображением стоит мало). Кроме того, оно способствует пониманию отвлеченных идей, иллюстрируя их в наглядных образах. Модернизм с его нарочитой непонятностью отталкивает, но, постаравшись, его можно оценить как издевку над многоумием.
Зато наука не только полезна, но и совершает важнейшую для души редукциониста мировоззренческую работу; пусть это назовут сциентизмом - значит, сциентизм прав: когда вопрос решит наука, никаких философских вопросов на этом месте уже не остается. А именно, наука развеивает иллюзии, демонстрирует, что тайн нет и чудес не бывает.
(На самом-то деле наука столько же «развенчивает», сколько и «поклоняется» - находит достоверное, никогда не посягая на всеобъемлющую истину.)
Наука, что говорить - это полезно, нужно, важно и т.д., но - скучно. То есть заниматься она может и интересным, но так, что неинтересно. Хотя образ чудака-профессора в разных ботинках ее немного романтизирует (тоже ведь чудо: скучное имеет своих фанатиков), все-таки «физика» - не «лирика», не романтика. Наука - это «все пересчитать, перемерить, перевесить»; для нее нет ни веселого, ни грустного, ни святого, ни отталкивающего - она лишь кодирует «сухие» факты в «сухих» формулах и классификациях; это своего рода бухгалтерия. Астрономия наука, и гельминтология та же наука. Наука множит информацию, но радость жизни множится искусством: в нем человек творит иллюзии-идеалы, то есть - чудеса. «Эстетические отношения искусства к действительности» - обратная пропорциональность: «создал я в тайных мечтах мир идеальной природы; что перед ним этот прах - степи, и скалы, и воды…».
Модернизм, в особенности сюрреализм, отталкивает как все уродливое и издевательское, но принципиальная непредназначенность для понимания завораживает и в нем.
…Вот техника - та пусть творит чудеса: удовлетворяет наши возрастающие потребности (вещь простая и почему-то очень понятная) и убеждает нас в наших собственных великих возможностях… и притом, что радует, любое из ее стальных чудес можно разобрать до винтика! Техника будто бы романтичнее науки. И все же, каким бы впечатляющим ни оказывался порой «расчет суровый гаек и стали», претит романтизму и техника. Даже космонавтика: соловьи многое потеряли для нас с тех пор, как по луне принялись бродить какие-то бортинженеры… Все-то мы знаем, все можем! А радуют понастоящему недостижимое и тайна.
«Эстетическое познание» - категория подозрительная. Познает наука. Если имеется в виду интуиция, то она ведь не самодовлеюща, ее нужно проверять научно. Идея самостоятельного «эстетического познания» уже близка к надувательской идее «искусства для искусства» и должна быть редуцирована к популяризации по-настоящему научных, или пропаганде полезных политических идей; наука или правильная идеология дадут содержание, а искусство форму. «Эстетическое познание»? - Какая тоска, - чувствует романтик, - и тут оно, что-то отдающее школьной партой, докучной необходимостью вникать! Нет уж, искусство - не познание, а - творчество; вот его настоящее имя! Его назначение - не открывать то, что и без него существует, а творить из ничего новое, небывалое; то создавать, чего в жизни так не хватает: волшебную бесполезность. Анализ жизнь убивает, техника создает для жизни удобства, а искусство делает жизнь достойной жизни - вдыхает в нее чудо.
Редукционизм презирает и ненавидит поверхностность и красивые видимости, он неудержимо вторгается вглубь познаваемого… но так, как вторгаются во вражескую крепость: чтобы как можно основательнее разорить. Сложное надо упростить «дотла», в предостережениях от примитивизации распознать тайный умысел, за крашеной лицевой стороной найти подлинную, серую и грубую изнанку. Красота, радость сами по себе ничего не значат, - только обман, отвод глаз. Правда всегда сермяжная, так ее и узнаешь…
Действительно, во всякой истине видишь и ценишь какую-то неожиданную простоту; но редукционист саму истину полагает в простоте. А если истина в его простоту все-таки не вместится, тем хуже для нее. Дороже истины понятность.
Видимость бывает привлекательней истины, и прекрасно: о ней и надо заботиться. Ну, сорвешь чью-то красивую маску, и выглянет мурло; что за радость? Нет, лучше даже не приглядываться. Истины могут быть и «низкими», «дороже» их бывает прямой обман. И что такое эта хваленая вдумчивость, если не пугающая маньяческая способность следить, не сводя глаз, за чем-то одним в явлении, не замечая главного - его живого разнообразия? А проникнуть вглубь - не значит ли уже разладить, сломать (так дети заглядывают внутрь игрушек)?.. Умение быть великолепно и счастливо поверхностным, не давать ни одной эмоции затянуть душу в свою воронку, главное же никогда не заглядывать в себя - вот высшая мудрость романтизма. И пусть душа, как в цыганской поговорке - не сидит на месте до тех пор, пока оно под нею нагреется.
Если редукционисту не сидится на месте, то почему? Может, простота, которую он быстро обнаруживает во всем его окружающем, начинает в итоге тяготить и его? И можно иметь ум редукциониста и натуру романтика?.. Или это все та же страсть к истреблению «белых пятен», погоня за ясностью?.. «Все вперед» - «в тревожную даль»! Каждый взятый рубеж тем и хорош, что открывает следующие, и так без конца… Привычное есть то же, что исчерпанное; усталость - смерти подобна. «Охота к перемене мест» - не только в географическом смысле - вот романтизм. Не ясности ищет романтик - напротив, он «едет за туманом».
Интерес - сосредотачивает. Отвлекает от всего другого, неважного… или делает все другое неважным. Разве «сосредоточиться» (сплющиться в точку) для души не мука (радость ведь - в развлечении)?.. Настоящие интересы, конечно, разносторонни.
Самопознание редукционист осуждает как дело бессмысленное и вредное, потому что уж в отношении себя-то грех не знать, что внутри нет ничего, кроме попадающего туда снаружи - «чистая доска» (узнаете: «всего лишь…»); и это надо постичь раз навсегда еще где-то в раннем отрочестве. «Рефлексия - слово змеиное» (Кафка), глядеть надо прямо и думать о деле, а себя, коли есть воля - таким, как надо, созидать. …Да, «самокопание - отнюдь не кладоискательство» (Г. Малкин), а нечто глупое и даже противное («вариться в своем соку», синоним - «в г…»). Рефлексия - антиромантика, самое абсурдное проявление воли к выяснению жалкого «на самом деле»: разве человек не свободен вести себя иначе, если что-то в себе не нравится? А что нравится, зачем и трогать?.. Жизнь - поток, который чем быстрее, тем чище; самопознание превращает его в болото, скопище всякой душевной мути.
Религия. - Библейская и кораническая древность, средневековье, нынешняя социально-психологическая архаика рождают типы редукционистов религиозных: покуда идея естественных объяснений событий не возникла или слишком слаба, и чудо кажется в порядке вещей - вся необъяснимость сущего должна сойтись в одном «правильном» («истинном») Боге. И «нет бога кроме Бога»! Иные боги должны быть, ради ясности картины мира, приравнены к «нечистой силе», неверные истреблены (обращены). Тревожащие горизонты познания отсекаются по-своему уютным определенным «кредо», присягой верить в то-то и то-то, с правом на абсурд и властью над самой объективностью; открытый в бесконечность вопрос о Всей Истине «закрывается», решаясь на узком пятачке теологических споров, где с ним вот-вот покончит очередной диакон Кураев. Это догматизм и его крайность, фанатизм. (Далее такой тип редукциониста, как архаичный, я не рассматриваю.) Будь на свете лишь души романтического типа, монотеизм, наверное, не возник бы - как, в общем, не привился он к искусству, еще недавно возрождавшему для себя свое особенное, игровое язычество. Пускай очевидно, что высшему святому началу (если представить таковое) пристало быть абсолютом и его не помыслишь иначе, как в единственном числе, - но как пожертвовать лучшим, что красит жизнь - ее дивным разнообразием! Когда за каждым явлением - своя тайна, свой собственный и непохожий живой бог! Романтизм, очарованность таинственным, можно было бы назвать «мистицизмом» - когда бы название мистицизма не носило уже нечто более глубокое, мрачное и стесненное канонами… Не к единому стремится романтизм, а к многому, не в центр, а из центра, не внутрь, а наружу. Открытость, свобода, тающие горизонты, за далью даль - воздух романтизма. Если романтик бывает атеистом, таким его делает - думаю, что не ошибаюсь - гнетущий и душный для него абсолютизм религии.
…А вот современный редукционизм, вооруженный идеей естественного, нашел себя в атеизме. Антиклерикализм для него половинчат, агностицизм (скептицизм) - недосказан, «и нашим и вашим»; на мирных позициях светского гуманизма ему удержаться трудно. Казалось бы, что определенного можно знать о Боге Трансцендентном - кроме того, что о нем ничего и знать-то нельзя? Редукционист, однако, совершенно определенно знает: Бога нет. Ибо нет и быть не должно самого трансцендентного! (И «вещь в себе» - выдумка, ее Кант изобрел! Увы, долго еще после него усложнители-философы «жевали эту мочалку», - М. Чулаки.) Если и видимую сложность явлений надо уместить в прокрустово «всего лишь», то как смириться с какой-то еще предполагаемой невидимой! Тем паче, с непознаваемостью! - То есть, хочу я сказать, атеизм редукциониста - не мысль, а страсть. …Однако романтик нынешний, чуть не как правило, религиозен. У нас делал веру романтичной сам казенный атеизм. Но настоящая заслуга свободомыслия перед романтической религиозностью - без шуток - именно в том, что оно подорвало возможность верить буквально, всерьез… Легкость - это романтизм и есть! Религией ныне можно «увлечься», быть, без экуменистической скуки, православным, буддистом и приверженцем «тайных доктрин» теоантропософии одновременно. А можно верить и просто, «не долго думая». «Возлюби Бога и делай, что хочешь.» Раз уж считается, что Бог - это все хорошее и чудесное, которого так не хватает обыденности, да и обывателю нужна острастка, - то что можно против веры иметь?.. Указывать на ее логические и моральные несуразности - бессмысленная вредность людей с дурным характером. Увы, когда всем могло бы быть так легко и уютно, найдутся желающие все испортить.
…Так точно не мысль, а страсть - редукционистский материализм. Даже не «догма», а того круче - «руководство к действию». Редукционист - больший материалист, чем сама материя. Это было явно в старину, когда чаяли обнаружить «самозарождение», и особенно явно сейчас, в эпоху ставших достоверными невероятных превращений материи, пространства, времени… Редукционизм иррационален; за наукой для рационалиста последнее слово, но сколько было отчаянных попыток запретить «идеалистическую» теорию относительности! И какой бы камень отвалился с души редукциониста, окажись, что Эйнштейн и иже с ним ошибались! (А лучше - что врали!) Идеализм - это хорошо уже потому, что звучит хорошо. Правды никто не знает, да, по сути, нужна разве правда? - нужна радость; и если все же есть охота к метафизике, то почему не выбрать для себя ту, что радует больше?
Вообще, идеализм и романтизм - синонимы (конечно, учтя, что синонимы совпадают лишь отчасти); это способность питать идеалы. А что материя, как доказали Уотсон и Крик (раскрывшие код живого) и Эйнштейн, способна на чудеса - это даже разочаровывает. Чудеса должны быть чудесными, демонстрировать свое превосходство над естественным. Как бы высоко разум ни поднялся и ни вознес естественное, романтику надо оставаться выше - оставаться иррациональным.
Вера - одно большое суеверие. (Что Бог единый, что один из сонмища, что деревянный истукан - все одно; что Бога бояться, что черной кошки; попы - те же астрологи или парапсихологи, и т.д.) Пусть вера борется с суевериями - религиозному романтику часто милы и они (если не милее). Первое чудо, Бог, ревнует людей к этим суетным чудесам в решете - но романтик ни в чем не столь серьезен, чтобы свои измены считать за большой грех.
Традиция - глупость, но полезная. Хорошо бы вместо традиций традиционных учредить какие-то разумные… да не выходит! Рутину и обыденность романтик конечно же не выносит. Но традиция - это ведь не просто рутина, - это обряд, мистерия; это укорененность обыденности в тайне. А по временам (по праздникам) - какая волшебная игра!
Редукционист, как уже сказано - отнюдь не скептик, не свободомыслящий. Скорее - верующий! Ведь скептицизм - это памятование о том, что истина в наши представления может и не вмещаться; но редукционист как раз должен верить, что вместится, а лучше - что уже вместилась! Даже если редукционист и объявляет себя «скептиком» - «сомневается» в свидетельствах о чудесах, например - это лишь «тактика»; на самом деле он уже все для себя решил. Сколь бы скептически ни относился романтик к усилиям умников «отождествить мироздание с видом из щели забора, к которой мы прильнули» (В. Кротов) - он далеко не скептик. Чтобы быть скептиком, нужно слишком серьезно относиться к истине, к факту; но если в глубине души вам кажется, что «на самом деле» есть то же, что «суровая проза» или «обыденность», и вдохновляет вас заведомо на него не похожее? Тут требуется романтическая добродетель «верности идеалам» - благородная слепота, умение не сомневаться.
Казалось бы, невозможно быть более трезвым, чем просто трезвым, но редукционисты - порода особая: это фанатики трезвости. «Горячие трезвые головы». Если здравый смысл и терпимость суть синонимы (а то и другое есть трезвое умение не приносить добрые отношения в жертву мнениям, которые ведь не могут быть окончательно доказанными) - то только не для редукциониста! …Однако большим католиком, чем Папа Римский, наш романтик никогда не станет - уже потому, что это не эстетично: все слишком серьезное нагоняет тоску. Одержимость Джордано Бруно - это слишком, и инквизиция, конечно - слишком. Романтик, даже презирая здравый смысл, терпим. Упорство романтика, когда оно налицо - не фанатизм, а нечто более близкое к тому, что (может быть, несколько обидно) называется позой.
Когда ваш собеседник, высказав нечто отчаянно мрачное (вроде «вечности жерлом пожрется» или «вселенную ждет раскаленный ад или ледяная могила») вдруг удивит вас выражением блаженства на лице - это в нем тешит себя редукционист: сейчас он, на ваших глазах, убил иллюзию ради определенности и простоты. Идет охота на призраков. Что, перед небытием, сами наши неповторимые индивидуальности? «Фигурки калейдоскопа, нервно пытающиеся уцелеть» (В. Шойхер)…
Питать ускользающую надежду - труд нелегкий. (Что-то напоминающее «полуживого забавлять».) Пессимизм, доведенный до завершенности черного юмора, избавляет от этих усилий. Как любит цитировать мой друг Шойхер, заслышав что-нибудь вроде «Пыльная дорога, пыльные кусты; подожди немного - станешь пылью ты» (творение В. Уражцева) - «спасибо, старик, твой пессимизм здорово меня подбодрил!» (В. Голобородько).
Романтик - присяжный оптимист. Вообще, как говорила Г. Старовойтова, мыслить можно и пессимистично, но действуешь только как оптимист. Это правда для всех, и для романтиков, и для редукционистов. Какой бы прогноз ни представлялся более вероятным, для жизни всегда выбираешь, так сказать, версию жизни; человек и вправду «живет наперекор всему, как будто жить ему осталось вечность», не может и не должен иначе; оптимизм, надежда - наш способ существования. «Самые оптимистичные афоризмы рождает отчаянье» (Л. Облога), и хорошо, что рождает! Отчаиваться поистине неразумно. Можно сказать еще, что оптимизм - это искусство питать надежду, и романтизм - один из приемов этого искусства… Не прав романтизм в том лишь, что не понимает - объективность может пригодиться и оптимизму; есть в романтизме какой-то исходный страх перед жизнью, какое-то - уже далеко не оптимистичное - «если не думать, жить можно» (Б. Крутиер)…
…Кажется, редукционист готов свести все даже не к элементарному, а к ничто. Ведь только ничто не вызывает вопросов! Но, если сложное можно разобрать на элементы и стараться не замечать того качества, которое и составляло его сущность («всего лишь»), - то само элементарное являет собой уже ни к чему не сводимую тайну: тайна в том, что оно почему-то есть. Бытие сложней небытия ровно на бесконечность… Впрочем, для редукциониста все это - «слова, слова…». Материю бытия пощупать можно, его тайну - нет; вот и нет никакой тайны! Бери сложное как оно есть, и оно окажется вполне сносным, а то и чудесным. А если что предстает слишком простым, чернобелым, смело раскрась его в романтические цвета: одухотворять мир человек должен сам - главное, самому духом не падать! Лучше простое объяснять сложным, чем сложное простым, не низводить (может быть, в прах), а возводить (может быть, к Богу). «Зри в корень» - это ведь учит Козьма Прутков; но настоящие корни, может быть, - крона! Это укорененность в высшем. В общем, познание познает только неважное для души, познанное тем самым сводится к ничтожному…
«Кому выгодно?» - вот перл редукционистской социологии. Всякое «не так просто», мешающее переменам, все те случаи, когда возникающие меж людей проблемы не позволяет решить «в два счета» тонкая юридическая наука, в частности пресловутое «священное и неприкосновенное» право собственности, - все это надумано, по характерному убеждению редукционистов, теми, кто устроился лучше за счет других. Ненависть, которую редукционист питает к непонятному, становится тут живой и горячей ненавистью к лицемерию. Буржуа, с его точки зрения, воспевает свое абстрактное формальное право единственно потому, что по совести, неформально, у него надо бы все отобрать. Бога придумали хитрые правящие классы, чтобы легче было дурачить тех, за чей счет они жируют, - и т.д.
Я, впрочем, не утверждаю, что принцип «кому выгодно» не действует. Напротив - действует, иногда обескураживающе откровенно. Но им нельзя объяснить и всего дурного (например войну), тем паче все хорошее. Редукционизм - не логика, даже не благоразумие и не практицизм. Так, личное бескорыстие (экономическая незаинтересованность) иных борцов за «экономические интересы» - явление хорошо известное.
Потому редукционист сколько-нибудь справедливый и человечный - естественнее всего «левый». Ну, а если он этих свойств чужд - это, наверное, практик-макиавеллист (уголовник или «сверхчеловек»).
Принцип «кому выгодно» - вот та унылая банальность, от которой вянет душа романтика. «Банальность», впрочем, не значит для него - «неправда»; скорее наоборот. Но в том и задача жизни, чтобы уходить от банальности, значит, эта задача не в добывании правды. Скорее, людей нужно от нее - оберегать, охранять, - и может быть даже силой… Разве власть вовсе лишена романтики?
Итак, романтику консерватизм не заказан. Зачем «ссориться со своим хлебом с маслом» (это проявление миролюбия - обычная составляющая консерватизма), - что тут романтичного, если высшая истина все равно есть флер и неизреченное; тайна ничему не противоречит, и все, что нас как-то устраивает, оставляет на своих местах. Романтизм и благоразумие, даже романтизм и практицизм - сочетание хоть и странное на первый взгляд, но вполне узнаваемое, если не сказать характерное! Романтик не был бы романтиком, если бы жил для благополучия - но «в жизни всегда есть место подвигу», то есть романтике, и безо всякого озлобления против наличных порядков; есть рисковые путешествия, альпинизм, что там еще; есть мир искусства…
Конечно, консерватизм в романтике не обязателен. Слишком неромантичными могут быть существующие в стране порядки, и вкусы круга, к которому романтик принадлежит, могут слишком с ними расходиться. Есть романтика и в противостоянии; еще бы - а дуэли? А рыцарские турниры?.. Так что романтик - это и тип диссидента.
Характерная мечта редукциониста - «Утопия». Нечто идеально и безмерно простое. Без все усложняющей частной жизни, которую придумали частные собственники, и прочего идеализма. Как редукционист, он с радостью делает «сказку былью» и строит Утопию на практике, но, выясняется - «движение - все», а в результате - даже не «ничто», а царство Угрюм-Бурчеева. Романтик традиционно считается мечтателем. В отличие от простого мечтателя, он не бездеятелен, скорее напротив. Мечта привлекательна именно тем, что опережает реальность и никогда не может с нею совпасть; обычный мечтатель тут складывает руки, а мечтатель-романтик, энтузиаст, радостно обрекает себя на «вечный бой». Не из пункта А в пункт Б стремится романтик, а «заглянуть за горизонт»; «движение все, цель ничто» и т.д.
Редукциониста видно смолоду; какая-нибудь разоблачительная теория, упростившая жизнь за счет самой жизни, способна завладеть им безраздельно. То он поверит, что любовь - «стакан воды»; то, как Писарев, что поэзия - чушь и ничего более. И, скорее всего, «борьба классов» за «материальные интересы»… Потом уже опыт (даже горький) заставляет его «очароваться» жизнью, допустить ценность кое-чего «лишнего» в ней… Юность - это сама романтика; это законная пора идеалов как «прекрасной чуши» (с ударением, конечно, на «прекрасной»). Как, в молодости, мы «искренне любили, как верили в себя!». А поэзия, цвет бытия, - ведь в эту пору поэты чуть ли не все?.. Молодость - время, когда здоровье само собой родит оптимизм и задает темпы жизни, достаточные для того, чтобы не успевать задумываться («киснуть») и волей-неволей обнаруживать в прекрасном «чушь», извериваться, разочаровываться…
Женщин-редукционисток я, кажется, не встречал. Было время, когда нашей официальной религией был редукционизм, и о первичности материи и материального учили, с кафедр, и женщины - но как-то не чувствовалось, что это такое открытие, которое им приятно было бы совершить самим и пропагандировать по зову сердца. Материальное, конечно, материально, но - идеалы… В общем, эта столь не женственная теория была для них либо «наукой», которой с точки зрения романтиков и положено быть унылой, либо набором сакральных формул - а в вере ведь важна сама вера, а не ее содержание. Романтиками описываемого тут типа бывают и женщины, и мужчины.
Женщины в нем, особенно если это романтизм консервативного толка, выглядят натуральней. («Я девушка простая, романтическая», - как сказала одна нормальная девушка, видимо, столкнувшись с чем-то изощренным и приземленным. То есть, романтика может рассматриваться и как самое простое, привычное и естественное.) Зато мужчины-романтики встречаются значительно реже, компенсируют недостаток свойственности себе (может быть) этого качества аргументами и страстью, и по всему этому смотрятся удивительней, а раз удивительней - то даже будто и романтичней!
Редукционизм - это более точно обозначенный нигилизм. Прежнее «нигилист», как и вечное «циник», звучат неубедительно: так клеймят и тех, кто ложным ценностям предпочитает истинные. Впрочем, и самому ярому редукционисту бывает доступно чувство высшей ценности - ценности жизни - называемое проще жалостью или состраданием. Наверное, в жестком предпочтении этой базовой ценности всем прочим может сказываться и определенный редукционизм… Сам редукционист обычно своей сострадательности стесняется, считает ее слабостью, и указывает на другие, с его точки зрения подлинные, ценности. Например, на святыню светлого будущего. Так или иначе, стопроцентным редукционистом или нигилистом быть невозможно. Романтизм против нигилизма. Нельзя жить материальностями - жить можно только ценностями… а значит, иллюзиями! Конечно, со стороны это отождествление ценности с иллюзией, созидание из нее святой лжи может расцениваться как тайный нигилизм (так оно и есть, что убедительно продемонстрировал на собственном примере романтик-нигилист Ницше). Но для «простого» романтика этот сторонний взгляд слишком изощрен, а на поверхности, на которой романтик остается по убеждению, ценности суть ценности и бесцеремонно ворошить их склонны, на его взгляд, лишь безответственные типы - нигилисты.
(А что до жалости, то романтик - если это мужчина - не слишком ей подвержен: жалость смотрит на вещи уж чересчур прямо, затягивает в ничтожество и грязь, тормозит…)
Авторитеты - дутые. Будь иначе, они назывались бы умом (опытом, талантом) в человеке, и поклонения не требовали бы. Авторитеты - это может быть и романтично! В каждом найдется сколько-то ума, опытности или даже таланта, но есть люди особые. Признавать это - принимать чудо.
Худшее в нас, уверен редукционист, проще, элементарней, а значит и ближе к истине.
Соответственно, большинство разновидностей редукционистской морали рождается из увязывания бесспорной для него догадки, что единственным подлинным мотивом человеческих действий может быть эгоизм - с тем обстоятельством, что выжить люди могут лишь совместно. То есть это в разных соединениях утилитаризм и коллективизм.
(Тут мне хочется повторить, что корреляции редукционизма и даже явного нигилизма с черствостью или бессовестностью нет. Много жутких бед натворили редукционисты, реализуя на практике свои утопии, но ведь это - по убеждению…)
Как ему и положено, редукционист тщится стать «проще простого», навязывая свою очевидность даже очевидным реальностям. Он пожалеет несчастного, в чьем положении вряд ли когда окажется - но объяснит феномен сострадания неким превращением страха перед собственным страданием; он возмутится несправедливостью, учиненной коллективом над личностью, но назовет справедливость производным коллективизма, - и т.д.
…Впрочем, можно углядеть знакомые черты редукционизма и в самой неутилитарной абстрактной морали, суровой верности ни к чему не сводимому формальному долгу. Тут вся мораль редуцируется к принципам. Тоже ведь - «всего лишь», - способ игнорировать донимающую сложностями и коллизиями живую жизнь.
Мораль романтика предстает в двух ипостасях, различить общее в коих под силу не каждому: конформистской и героической.
В более распространенном случае, мне кажется, романтик легко и бесконфликтно довольствуется теми моральными кодексами, что предлагает ему среда; копать глубоко он не склонен (копаться - работа подрывная; «взрывая, возмутишь ключи» и т.д.). Мораль для него, как и все ценное в жизни - из тех воздушных замков, что рушатся уже от взгляда в упор… Негодяйство его возмущает, но всякое морализирование кажется ему либо никчемной и нудной, либо опасной, чреватой нигилизмом болтовней. Это конформизм, но без его обычной въедливости и агрессивности.
Иначе проявляется романтическая легкость, когда, так сказать, объектом романтизма для человека становится сама мораль. Такая мораль ориентирована не на видимые образцы, а на идеалы, и требует подвига. Нравственная высота тут будет оттенять особенное, по-своему великолепное презрение (легкое отношение!) к реальности. В поступках романтика-подвижника нет, так сказать, не только утилитаризма, но и утилитарности (ни расчета, ни пользы); во всем здесь тонко-характерный формализм благородства; это - «Дон Кихот». Сей рыцарь станет на сторону слабого, но, бывает, и так, что слабому придется от его заступничества хуже; дело будто не в нем… Домашняя барышня уйдет на фронт санитаркой… Ученый, рискуя делом и сотрудниками, пошлет опальному (и лично не знакомому) Сахарову поздравительную, с днем рождения, телеграмму…
…Есть в редукционизме своя романтика («есть упоение в бою»). Не были ли революционеры редукционистами и притом идеалистами? «Свято место» не остается в душах редукционистов пусто - они страстно заполняют его тем, что кажется им правдой. …Романтизм - не без редукционизма. Я бы сказал даже - это редукционизм, всеми силами изгоняемый из сознания. Ведь в то, что привлекательной может оказаться сама истина, ядро во всем, романтизм поверить не хочет, а это по-настоящему уныло; представить только, что бытие - вроде пустого ореха…

Круглов А.,

Александр Гарриевич Круглов (Абелев), зам. гл. ред. журнала светских гуманистов «Здравый смысл».
Опубликовано на сайте в рамках «II месяца психологических эссе». Приглашаем всех к обсуждению.

См. также
  1. Другие статьи на сайте автора
  2. Круглов А. Плохой человек, хороший человек
  3. Круглов А. Самолюбие и достоинство
  4. Круглов А. Этика и эгоцентризм (этика человечности как преодоление эгоцентризма)
  5. Круглов А. Ценность и цена (Эссе из книги «Словарь. Психология и характерология понятий»)