ENG
         
hpsy.ru/

../../Психотерапия и донорская почка (отрывок из книги «В городе моем»)

Я отправляюсь на прием к психотерапевту. Но не к нашему, по линии нефроцентра, а к нью-йоркскому психоаналитику и психотерапевту Лори Розен. Довольно дорогому, между прочим. Кроме всего прочего, Лори еще преподает в Центре обучения психоанализу.

Восемнадцать месяцев Лори Розен будет дважды в неделю проводить индивидуальные психоаналитические сессии с одним очень интересным для меня пациентом, а я все это время буду рядом с ней. Понятно, незримо - благодаря тому, что она скрупулезно опишет данный случай в американском журнале «Диализ и трансплантация» за 2002 год.

Этого пациента я вслед за Лори буду называть Роберт. У него терминальная стадия ХПН (ТХПН), вызванная сахарным диабетом. И сопутствующие ей депрессия и тревожность.

Пациенты с ТХПН вообще часто страдают от психических расстройств и испытывают страх смерти из-за непредсказуемости болезни. Кроме того, 80% «пересадочников», по некоторым данным, подвержены депрессии в результате так называемого посттравматического стресса. Строгая диета, напоминает Лори Розен, еще более усугубляет эмоциональную подавленность таких больных и утрату ими способности получать удовольствие от жизни.

В связи с этим реципиент должен быть не только физически, но и психологически подготовлен к принятию почки. Ибо некоторым из них оказывается легче отдать, чем принять. Розен, по ее словам, довелось работать со многими диализными больными, упорно отказывавшимися принять в дар почку от живого донора.

Это были люди, испытывавшие чувство вины за то, что стали обузой для окружающих. И они нередко отказывались от трансплантации, заявляя, что хотят продолжить диализ до самой смерти. Во время психотерапии они продолжали настаивать, что заслуживают наказания - за свои мнимые преступления и ошибки, тяжесть которых они явно преувеличивали.

Другие переживания, которые часто остаются невысказанными пациентами с ТХПН, продолжает Лори Розен - это страх перед болью, страх перед страданием, страх инвалидности, страх неудачи, страх утраты - утраты умственных способностей, утраты любви, утраты независимости, утраты положения в обществе, утраты части тела, утраты безопасности, утраты уверенности в себе, утраты надежды. А также чувство вины, обвинение себя, обвинение других, обвинение всего мира, Бога, зависть к другим, страдание, невозможность выразить свои чувства и разделить их с другими.

Жизнь с хроническим заболеванием, представляющим угрозу для жизни, напоминает Розен, не зря сравнивают с положением заключенного в концлагере, где находишься под властью непредсказуемых, зловещих сил.

Однако вернемся к Роберту. Итак, в 2002-м мы ровесники - ему 46, он женат, у него трое детей и четверо внуков. Он владелец процветающего бизнеса, часто совершает деловые поездки.

Розен описывает своего пациента как высокого, безупречно одетого джентльмена с хорошими манерами. Он непринужденно рассказывает о своей семье, своем бизнесе и коротко, поверхностно - о жене. Деловито сообщает о недавнем опыте диализа во время поездки в Европу. Как обычно, отрицает какие-либо трудности или неудобства. У него много друзей, и он остается социально активным человеком.

Вместе с тем у него бессонница, он отдалился от жены и утратил присущие ему прежде чувство юмора и общительность. На диализе он уже четыре месяца и находится в «листе ожидания» на трансплантацию в престижном госпитале, ожидая почку от трупного донора. Его старшая сестра Джейн вначале согласилась стать донором, но затем она изменила свое решение: у нее была выявлена легкая гипертензия (повышенное давление).

Казалось, Роберт уже привык к зависимости от аппарата, получая процедуры в диализных центрах во время деловых поездок по миру. И когда близкий друг спросил его, как он справляется с диализом, Роберт ответил, что все о'кей. Но, в конце концов, признался, что испытывает страх и отчаяние и не думает, что долго сможет выносить такое.

В ходе сеансов он тоже поначалу с удовольствием сводил разговор к своим внукам или новым проектам. И лишь со временем признал, что ощущает, будто его дни сочтены, что боится стать слепым и беспомощным или даже умереть, так и не дождавшись трансплантации.

Роберт твердо заявил о своем нежелании обсуждать с сестрой ее решение отказаться от донорства. Он опасался, что удаление почки причинит вред ее здоровью, отдалит мужа, сломает ей карьеру. Даже когда с помощью лекарств она смогла контролировать свое давление, Роберт продолжал настаивать: она слишком болезненна, чтобы стать донором. Ссылался он и на то, что муж сестры, по его словам, тоже против донорства.

Все-таки удивительно, насколько тип поведения данного пациента соответствует описаниям в концепции немецкого онколога Райка Гирда Хамера. Впрочем, постепенно Роберт решился обсуждать со своим психотерапевтом более глубокие пласты собственного страха - страха умирания, страха стать обузой для своей семьи и детей, страха истощения и «высыхания» на диализе. Он и ждал, и боялся звонка из центра трансплантации, ибо получить почку от умершего означало извлечь пользу из чьей-то смерти.

В ходе сеансов пациент учился различать реальные и мнимые страхи и стал активно искать дополнительную медицинскую информацию об альтернативных методах лечения. Он старался быть откровеннее с женой, и их отношения начали налаживаться.

Как-то Роберт рассказал Лори Розен свой сон, который привел к переломному моменту в его лечении. Он увидел вдалеке купол церкви, объятый пламенем. Он побежал, все быстрее и быстрее, пока не оказался внутри, чтобы спасти детей и женщин, которые продолжали молиться, невзирая на опасность.

Со сном у него ассоциировалось чувство вины, которое он испытал, будучи ребенком, из-за смерти младшей сестры в результате несчастного случая. По его словам, в момент трагедии Роберт подумал, что он-то и заслуживает смерти, ибо накануне украл у сестры несколько монет и теперь уже никогда не будет изобличен в этом.

Он признал, что всегда винил себя в смерти Кэтрин. И старался искупить эту вину, напряженно работая в юности и отдавая всю зарплату матери. Повзрослев, он стремился таким же тяжелым трудом обеспечить своих детей, внуков, племянника и жену.

Роберт понял, что его двойственные чувства по поводу трансплантации связаны с этой «виной выжившего». Он признался, как мучительно было ему ощущать себя «пойманным на крючок» диализного аппарата - ведь он полагал, что заслужил такое наказание. И теперь он начал собирать информацию о родственной трансплантации и знакомиться с исследованиями, где сравнивались результаты пересадки от живого и трупного доноров (шанс пересадки трупной почки, полагаю, все это время у него оставался).

С этого времени пациент готов был подробнее узнать и о лапароскопической нефректомии (заборе почки через отверстие в брюшине) - технике, которая делает послеоперационный период более коротким и безболезненным. Вскоре он записался на прием в центры трансплантации, предлагавшие эту процедуру.

Роберт стал откровеннее в своих переживаниях и с сестрой. Джейн даже представить не могла, как тяжело ему приходится на диализе. Она не знала, что брату сформировали фистулу, что он вынужден держать строгую диету и жестко ограничивать себя в питье. Раньше она всецело верила его браваде. В итоге она вновь согласилась быть донором и ее муж, узнав обо всем, не стал препятствовать этому.

...Небольшое отступление об отношении россиян к родственным пересадкам. На приеме в Московском центре диализа - мать с дочкой. Главный нефролог центра Валерий Шило советует задуматься об операции: у дочери ХПН и спасти ее может трансплантация почки кровного родственника - единственный вид пересадки от живого донора, разрешенный в России. «Хорошо бы, конечно, - соглашается мать, - только вот где найти такого родственника?»

«Психология москвичей», - комментирует затем эту ситуацию Шило, имея в виду, что за границей, да и у нас в регионах большинство пересадок от живых доноров - родственные, часто от родителей к детям.

Спешу не согласиться: это проблема даже не России в целом, а, очевидно, всего постсоветского пространства.

- За последние три-четыре года у нас отважились на такой шаг около десяти человек, - свидетельствует заведующий отделением пересадки почки 4-й клинической больницы Минска Леонид Ткачев. - Их обследовали, они доходили до операционной и ...отказывались. Даже у матерей в последний момент срабатывал инстинкт самосохранения - и они не соглашались отдать почку собственному ребенку...

В итоге за 35 лет в Беларуси было только два случая, когда пересаженную почку взяли у живого донора: брат спас брата, а одна сестра - другую. Средний же по стране возраст людей, готовых отдать почку родственнику, по данным Республиканского центра нефрологии и трансплантологии почки в Минске, - 55 лет.

Попробуем, впрочем, взглянуть на ситуацию и с другой стороны.

«У меня на работе есть девченка (орфография сохранена. - В.Ж.), ее муж - англичанен, - читаю откровение в рунете. - Его родители - люди обеспеченные, но жлобы редкие. Жывут в огромном доме вдвоем, маманя до сих пор где-то подрабатывает, ну все у них в жизни есть, только всего всегда мало. На свадьбу сыну ничего не подарили, в дом к себе жить не пригласили, короче, продинамили по полной программе. У них еще и дочка есть, к ней отношение совсем другое, хотя она тоже сука редкая.

В общем, три года назад у отца этого парня отказали обе почки, он на аппарате. И вот ему уже стукнуло 69 и через год его снимают с «листа», короче, почки он уже не получит, и где, вы думаете, он хочет ее взять? У родного сына! Каждый раз, когда его родители к ним приходят, они начинают ныть, как отцу хреново, сестра не может дать свою почку, потому что у нее ребенок, и бла-бла-бла, а то, что у парня ни дома, ни детей еще нет - никого не волнует.

Бля, может, я ничего не понимаю, но как такое вообще в голову может прийти? Парню 27 лет, не жыл еще, а его папаша, который и выпить любил не по-децки, все за что-то цепляетца. Я, конечно, не хочу казаться циничной, но я и представить себе не могу, ну как это я, рожу ребенка, а потом скажу - отдавай мне почку или что другое?»

А вот шекспировы страсти в Донецком трансплантационном центре ДОКТМО: 40‑летняя учительница украинского языка, которой требуется пересадка, пришла на прием с матерью и братом. Мать из-за сердечной недостаточности донором быть не может, а вот брат сразу дает согласие. Однако три дня спустя к учительнице является буквально вся родня брата и жена, угрожая разводом, запрещает супругу отдавать почку сестре. Аргументы? Мне нужен муж-добытчик, а не калека...

У нас в России материальная сторона дела тоже нередко оказывается решающим фактором в согласии на трансплантацию - и родных, и даже самого реципиента. И если на Западе, отказываясь от родственной почки, больной чаще думает о здоровье близкого человека, о том, как отнесутся к нанесению ущерба этому здоровью другие члены семьи, то у нас на первый план подчас выходит такой мотив: «Не хочу, чтобы родные на меня тратились, влезали в долги!»

Хотя, может, дело в том, что больные далеко не всегда уверены в мужестве своих близких и не хотят ставить их перед нелегким выбором?

Впрочем, мир и здесь не обходится без добрых людей.

- Когда у меня отказали почки, сестра сразу сказала, что отдаст свою, - рассказывает минчанка Елена, одна из тех самых двух счастливчиков. - Наверное, многие считают, что ее поступок - слишком большая жертва. Но она пошла на операцию без колебаний. И считает, что так поступил бы каждый. Эта ее убежденность спасает меня от чувства вины и от мучительного самокопания (хотя в душе остаются какие-то сомнения). Теперь, когда ей нездоровится, я волей-неволей корю себя. Хотя и понимаю, что это было ее решение, сестра на шесть лет старше меня...

А вот история из Новосибирска: девятнадцатилетний юноша буквально ворвался в ординаторскую: «Я хочу спасти свою маму, возьмите мою почку!» Парень оказался физически здоров, но врачи в мягкой форме попытались его отговорить: ты, мол, еще слишком юн, да и сама мать на такую жертву не согласится. И оказались правы - женщина категорически запретила сыну говорить с ней на эту тему...

Впрочем, допускаю, что непопулярность родственных пересадок все же не проистекает от какой-то особенной черствости, присущей бывшим советским гражданам, а кроется в особенностях конкретных национальных менталитетов и традиций. Например, в Испании, ныне второй в мире стране по уровню развития трансплантологии, количество пересадок почки от умерших и живых доноров в 2004-м году равнялось соответственно 2064 и 61.

...Ну а чем же закончилась история Роберта? Он посещал психотерапевта еще три месяца после трансплантации. При этом куда больше его интересовало восстановление сестры, чем собственное.

Постепенно он снова стал получать удовольствие от жизни, рассказывает Лори Розен. Он продолжал бывать в центре диализа, ибо испытывал сострадание и даже некоторое чувство вины по отношению к своим товарищам по несчастью, еще остающимся там. Он часто приносил им подарки и переживал за них так же, как в детстве за сестру. Он старался приободрить их и вселить в них мужество для откровенного разговора с близкими о желании получить почку от живого донора.

Жуков В.,

Жуков Владимир - прозаик, эссеист (Москва).
Опубликовано в журнале «Экзистенциальная традиция: философия, психология, психотерапия» 2/2007 (11).